«Убийственная встреча» (1836).
Янг-эдалт, возмутивший Гоголя

Журналист Глеб Колондо разбирается, откуда есть пошла самая мемная фраза Гоголя и стоит ли читать ту самую книжечку, которая осталась в истории литературы только в качестве шутки.

В 1836 году Николай Гоголь стал первооткрывателем жанра литературно-критического хокку. В журнале «Современник», с которым он в то время сотрудничал, ему поручили написать о книжной новинке: повести «Убийственная встреча» некого Я. А. И будущий классик школьной программы выдал культовый в некоторых кругах мем:

«Эта книжечка вышла, стало быть, где-нибудь сидит же на белом свете и читатель её».

Вот и вся рецензия. Не вдохновила мастера русской словесности история страданий юного провинциала Вертера (зачеркнуто) Валериана, который отправился познавать жизнь в Москву и получил за своё наивное любопытство по полной программе. Начав бывать в свете, юноша взаимно влюбляется в девушку по имени Софья. Некоторое время молодые люди пребывают наверху блаженства, но затем открывают страшную тайну своего происхождения, после чего трагическая развязка не заставляет себя ждать.

Не заинтересовала рецензента и личность Я. А. — как расшифровывается подпись и кто мог скрываться под криптонимом, неизвестно до сих пор. Книга была издана в «Типографии Артиллерийского департамента Военного министерства» в Санкт-Петербурге — можно с осторожностью предположить, что Я. А. был сотрудником ведомства, решившим поупражняться в художественной прозе, или начинающим автором, издавшим повесть за свои деньги. Но никаких конкретных фактов, подтверждающих озвученные домыслы, насколько известно, не существует.

Интересно, что в отличие от «книжечки», отзыв Гоголя в своё время до широкой публики не добрался — слишком уж саркастично получилось. Подобная придирчивость, согласно книге «Гоголь» Игоря Золотусского (историк литературы, исследователь жизни и творчества Н. В. Гоголя), вышедшей в 1979 году в серии «ЖЗЛ», была для Николая Васильевича обычным делом:

«При всех своих житейских способностях к дипломатии <…> Гоголь не показал той же гибкости на поприще журнальном. Он тут же открыл огонь из всех батарей и, главное, во все стороны, не щадя ни противников, ни сочувствующих, ни возможных союзников».

К примеру, «Исторические афоризмы» Михаила Погодина (1800-1875, историк, журналист, автор беллетристики и исторической публицистики) бескомпромиссный рецензент назвал «ничтожными», отметив у автора «юношеский порыв» (для справки: Погодин был на девять лет старше Гоголя). Про комедию Николая Загоскина (1789-1852, популярный в своё время драматург, автор исторических романов) «Недовольные» было недовольно замечено, что нет в ней ни комического, ни действия. А литературный альманах «Моё новоселье», с точки зрения Гоголя, это то самое чувство, когда «на крыше опустелого дома, где когда-то было весело и шумно, видим перед собою тощего мяукающего кота».

Однако не принятый к печати выпад в сторону «Убийственной встречи» сохранился в черновиках и в 1952 году появился в восьмом томе собрания сочинений создателя «Мёртвых душ». Поклонников у афористичной микростатьи немало, и пишут о ней куда чаще, чем об источнике её вдохновения и бедном безвестном Я. А.

Большинство исследователей сходятся в том, что рецензию стоит считать отрицательной и даже, как каламбурит Золотусский, «убийственной». Но встречаются и другие соображения. Так, Владислав Отрошенко (писатель, автор книги «Гоголиана. Писатель и Пространство») в эссе «Гоголь и элементарные частицы» сравнивает (кажется, несколько при этом иронизируя) гоголевский текст с выведенной Людвигом Витгенштейном в его «Логико-философском трактате» 1921 года формулой обобщения, способного описать всё что угодно: «Es verhält sich so und so» («Дело обстоит так-то и так-то»).

«Гоголь отчетливо увидел её, эту элементарную частицу „литературно-критической вселенной“. Он увидел рецензию, которая поразила его своей предельной краткостью и неоспоримой объективностью. <…> В качестве формы она была применяема к любому новорожденному литературному произведению, каким бы оно ни было и о чем бы ни говорило. В качестве рецензии как таковой она сообщала о жизни произведения нечто самое существенное».

Похожего мнения держится Валерий Прозоров (литературовед, доктор филологических наук, профессор Саратовского государственного университета) — в том смысле, что вы, дескать, напрасно думаете, будто Гоголь отнёсся к Я. А. с презрением и безразличием. На самом-то деле он к нему с умом и добром. В статье «Профессионально-критическое высказывание как речевой жанр» читаем:

«В [рецензии] есть <…> обобщающая ласкательно-сочувственная оценка этого произведения (не „книжка“ и тем более не „книжонка“, но „книжечка“: может, мелькнуло в подсознании и воспоминание о своём грустно-дебютном „Ганце Кюхельгартене“?) Есть и скрытая полемика со скептическим взглядом на подобный литературный феномен (кому это может понадобиться? кто это примется читать? для чего сие творение, в конце концов, увидело свет?). И одновременно присутствует добрая, светло-меланхолическая и едва приметная в своём невинном озорстве интонация оправдания-признания данного литературного факта».

Итак, факт признан — «Убийственная встреча» родилась, существует и её до кучи рецензировал сам Гоголь. Так не пора ли эту «книжечку» хоть один раз за 190 лет с толком прочесть? Разыскать для неё, наконец, того читателя, который у Гоголя «сидит где-нибудь на белом свете» и к которому в четвёртой главе Я. А. обращается так: «снисходительный, добрый мой читатель». Читатель, который отнёсся бы к забытой истории с искренней исследовательской эмпатией.

Допустим, что Николай Васильевич в своём отзыве и впрямь был снисходителен — но вчитался ли он в повесть как следует? Отрошенко в этом уверен — он пишет: «Гоголь добросовестно ознакомился с повестью». Вероятно, предположение, что великий Гоголь мог хоть что-то делать недобросовестно, равносильно святотатству.

Тем не менее филолог, специалистка по литературе романтизма и сентиментализма Екатерина Вахрамеева, которая любезно откликнулась на нашу просьбу погрузиться в «Убийственную встречу» с головой, допустила, что Гоголь добрался примерно до начала второй главы. Первое предложение оттуда, вероятно, и вдохновило его на вошедший в историю «тизер»:

«Мы постараемся покороче познакомить читателей наших (если только их найдется) с героем нашей повести».

В этой связи «где-нибудь сидит же на белом свете и читатель её» звучит действительно ободряюще: не переживайте, мол, коллега, найдётся, непременно найдётся.

Но обратимся к завязке. Вахрамеева говорит о ней следующим образом:

«Идея вступления во взрослую жизнь пылкого провинциального юноши, провожаемого благоразумными поучениями старших, кажется общим местом, много раз уже спародированным. Похожие сцены есть в „Вильгельме Мейстере“ Гёте, который упоминается в числе любимых писателей Валериана. Жанр напутствия фигурировал и в популярном в 1830-е „Юрии Милославском“ Загоскина. А сама ситуация, при которой прекрасная юная личность рвётся в мир, где её ждут роковые беды, напоминает среднесентименталистский модус типа „Бедной Лизы“».

При этом Я. А. считает своим долгом напутствовать не только юношей, но и воспитателей юношества — получается мэшап из романтического янг-эдалт и «педагогики для чайников». Взяв за хвосты трёх китов, на которых зиждется развитие личности (1 — внушать чаду любовь к наставнику; 2 — «приохочивать» к учению»; 3 — не препятствовать забавам), Я. А. раскрывает их, с особой эмоциональностью отстаивая важность последнего:

«Многие воспитатели, следуя ложной системе, или лучше не следуя никакой, возбраняют, иногда даже наказывают невинные детские резвости, видя в них, как стараются убедить, зерно важных шалостей. Безумцы! можно ли видеть зло в том, в чем природа с улыбкой развертывает им драгоценные способности человека, которые делают его властелином вселенной».

Интересно, дочитал ли Гоголь до утверждения, что шалость — знак власти над мирозданием? И если да, согласился ли он с этой захватывающей догадкой?

«Воспитательную» часть книги Вахрамеева комментирует так:

«Длинное отступление об образовании героя во второй главе отсылает и к первой главе „Онегина“, и к „Эмилю“ Руссо. У Пушкина „Monsieur l’Abbe, француз убогой, чтоб не измучилось дитя, учил его всему шутя“ — это уже пародия на „Эмиля“. Я. А. же в своём пересказе принципов руссоистской педагогики крайне серьёзен. Он как будто любит одновременно и сентиментализм, в тот момент казавшийся отживающей архаикой, и более актуальную романтическо-ироническую реакцию на него, не особо разбирая, в каких отношениях между собой находятся сентиментальный и романтический контексты».

В большинстве источников, где хоть как-то оценивается не только рецензия, но и сама книга, — хоть в том же восьмом томе собрания сочинений — указывается, что «повесть писана с явным подражанием Марлинскому». Во-первых, почему, собственно, это звучит так, как будто речь о чём-то неприличном? Памятуя об увлекательных сюжетах видного беллетриста той поры, тянет парировать: ок, а минусы будут?

Во-вторых, интертекстуальность у Я. А. не исчерпывается одним Марлинским. И это видно невооружённым глазом — вы можете не помнить наизусть Пушкина и ничего не смыслить в Руссо, но сложно пропустить выдержки из Жуковского, князя Вяземского и того же Александра Сергеевича с прямым указанием имён авторов. А в третьей главе читателей ожидает ещё и внезапное камео Репетилова из «Горя от ума».

Пошалим (ведь мы же хотим управлять вселенной, не так ли?), допустив, что мир персонажей Грибоедова и «Убийственная встреча» — части одной мультивселенной. И что Я. А. — автор не просто повести, а фанфика по «Горе от ума», обогнавшего почти на тридцать лет «Возврат Чацкого в Москву» Евдокии Ростопчиной. Каково?

Между прочим, вы, может быть, не поверите, но литературный фан-арт, основанный на комедии Грибоедова, существует до сих пор и исчисляется десятками. Есть там не только предсказуемые переделки, в которых Софья одумалась и случился хеппи-энд, но и восхитительное безумие — например, кроссовер, где смешали «Горе от ума», мультфильм «Лунтик», «Собор Парижской Богоматери» Гюго и сериал «Кухня».

Ну ладно, пошутили, и хватит — вновь дадим слово Вахрамеевой:

«Ещё из очевидных контекстов — „Горе от ума“: возлюбленная героя носит имя Софья Павловна, отличается равнодушием к тщеславию света и наличием собственной агентности и внутренней жизни. Правда, никакого конфликта в этой внутренней жизни нет: она не выбирает „не того”’, ей мешают роковые внешние обстоятельства. А ещё у неё очень романтически кодированный портрет с „томными взорами“ „томных глаз“. Это уже из Марлинского, Одоевского, Николая Полевого, из популярной романтической новеллы».

В беседе с Дилярой Тасбулатовой писатель Денис Драгунский называл «Убийственную встречу» триллером. Не то что бы это совершенно верно — перед нами скорее своего рода мелодрама. И всё же не без саспенса: ближе к развязке придётся поволноваться в предвкушении открытия, о котором внимательный читатель мог догадаться и раньше (осторожно — дальше косяком пойдут спойлеры).

Софья — сестра Валериана, и когда отец просил сына «всего более в свете уклоняйся от женщин», он явно не исключал и такого варианта. Заметим к слову, как все эти «да сохранит тебя Бог от неё» (в смысле, от любви) не похожи на современные замечания старших о тикающих часиках. Были же времена, когда родители хотели не внуков, а чтобы их чада пожили спокойно, не делаясь похожими на персонажей из теленовелл канала «Россия».

Спасти героев могло только чудо — например, если бы перо у Я. А. перехватил современный сказочник-абсурдист Валерий Роньшин. В его рассказе «Принц-водолаз» влюблённые совершают аналогичное открытие, но на помощь к ним приходит добрая волшебница («Поколдовала-поколдовала — и Генка с Алёной из брата с сестрой превратились в мужа с женой»). Кстати, Вахрамеева замечает:

«Мотив инцеста — один из немногих прямо вот скорее романтических, чем сентиментальных. В „Манфреде“ Байрона есть игра с неоднозначностью возлюбленной/сестры, также инцест фигурирует в пьесе Шелли „Ченчи“. Ещё сразу думаешь, конечно, про „Падение дома Ашеров“, но это 1839 год.
Невозможность любви влечёт за собой гибель — троп одновременно и сентименталистский, и романтический. С одной стороны, из-за любовной драмы гибнут героини „Бедной Лизы“ и „Новой Элоизы“. С другой, в предвосхищающих романтизм „Страданиях юного Вертера“ Гёте смерть заглавного героя, узнаваемым образом мучающегося от несоответствия собственной тонкой души буржуазной логике предлагаемого ему общества, во многом преподносится как единственное средство от разбитого сердца».

В отсутствии волшебниц Валериан сбегает от неодолимых мук на войну (какая-нибудь в Отечестве всегда в наличии), где погибает. Узнав об этом в новостях, Софья вслед за ним следует жанровым законам и умирает, зажав в руках газету «Русский инвалид». По современным меркам такой исход кажется чёрным-пречёрным юмором: не скроллила бы без конца «новостную ленту», глядишь, осталась бы жива.

Решайте сами, милосердно или безжалостно поступил Я. А., не позволив Валериану раствориться в открытом финале, как это сделали его «ролевые модели», Онегин и Чацкий. Решительный уход в небытие — поступок, понятно, броский. Но…, а как же многозначительное туманное многоточие?..

Общий вывод проникнувшейся «Убийственной встречей» исследовательницы Екатерины Вахрамеевой выглядит так:

«В целом повесть со всем своим множеством отсылок производит впечатление правильно подобранного списка аудиозаписей или сохранёнок из „ВКонтакте“, чтобы те крутые ребята, с которыми ты мечтаешь сблизиться, посмотрели и признали тебя за своего. В случае Я. А. ребята — это молодые образованные жители столиц, в меру либерально настроенные, но патриотично готовые погибнуть на Кавказской войне, выступающие за свободу детской шалости и взрослой страсти, противопоставляющие себя косному большинству и холодным нравам света. Порождением этой же среды с похожими вкусами был Лермонтов, который совсем скоро и отполирует, и спародирует, и вскроет, и обратно зашьёт русскую романтическую новеллу в романе „Герой нашего времени“, правда, отбросив сентиментализм, в котором увяз Я. А».

Ну, а нам, простым скромным читателям, стоит для себя лишний раз отметить, что, если непререкаемый авторитет, которого увековечивают в памятниках и преподают в школах, отверг какое-то сочинение, это ещё не значит, что к нему не стоит прикасаться. Порой именно вглядываясь в условную «ерунду», прогуливаясь в литературных «подворотнях», можно если и не открыть для себя потаённые знания человечества, то уж во всяком случае довольно увлекательно провести время, отпущенное нам на эскапизм с книгой в руках. А не это ли самое главное?