Фантастические люди
Василия Владимирского
Алексей Сальников
Российский поэт и прозаик. Родился в 1978 году в Тарту, с 1984 года живет на Урале, в Свердловской области и Екатеринбурге. Учился в Сельскохозяйственной академии и на факультете литературного творчества Екатеринбургского театрального института. Дебютировал в 1990-х как поэт, печатался в сборниках и периодике. В 2010-х начал публиковать прозу. Автор романов «Отдел», «Опосредованно», «Когната» и других. В 2016 году роман «Петровы в гриппе и вокруг него» принес Сальникову премию «Национальный бестселлер» и Приз критического сообщества литературной премии «НОС», роман «Оккульттрегер» (2022) удостоен премий «Новые горизонты» и «Большая книга». В 2019 году в прокат вышел фильм режиссера Кирилла Серебренникова, снятый по мотивам «Петровых в гриппе и вокруг него». С 2023 года Алексей Сальников входит в жюри премии «Новые горизонты». Живет в Екатеринбурге.
По большому счету вся ваша крупная проза построена вокруг фантастических допущений — включая самый громкий роман «Петровы в гриппе и вокруг него», хотя там это не сразу бросается в глаза. Но уж в «Отделе», «Опосредованно», «Оккульттрегере», «Когнате» фантастическое начало не разглядит только слепой. Тем не менее открыли ваши романы широкой публике отнюдь не фантасты: наоборот, «фантастическое сообщество» встретило их успех без энтузиазма — ну, если не считать жюри премии «Новые горизонты». Как вы считаете, что в этих текстах мешает пересечь условную жанровую границу?
Как по мне, так того, что жюри «Новых горизонтов» признали меня фантастом, — уже достаточно. Не последние люди. Ну и я читал другие книги современных авторов. Большинство попыток фантастов пролезть в большую литературу и авторов условной боллитры просочиться в фантастику почему-то довольно часто оборачивается тем, что и те и другие пишут еще один вариант «1984», только качественно хуже, глупее, ну и там про Россию и не смешно, все серьезные, даже не пытаются шутить, а только и думают, что про режим. Так делать неинтересно.
Что до того, чтобы самому удариться в чистый жанр, то, видимо, нет у меня этого таланта, а еще не хватает веры в героя-одиночку, или нужная крутая идея не пришла в голову. Но таких идей и так маловато, и очень маловероятно, что она придет в голову именно мне. Вон, за весь прошлый век по-настоящему крутого было только что вулкан с кольцом да Румата, который ждет, когда упадет дверь. Ничего круче в фантастике так и не появилось до сих пор. Или я брюзжу и страшно неправ, ну да и бог с ним. Была надежда, что поступок Максима Сергеевича из «Когнаты» тянет на что-то такое, но, видимо, это не столько круто, сколько ужасно и пугающе, что-то такое, чего и врагу не пожелаешь.
Пару слов о «заклепках». Действие вашего романа «Опосредованно» разворачивается в мире, где человеческий организм реагирует на стихи совсем не так, как здесь, у нас. Казалось бы, вся история человечества должна была пойти иным путем — но нет: и Советский Союз в этой альтернативной вселенной существовал, и перестройка приключилась, и великие исторические персоны те же, и города так же называются. Есть в ваших книгах и другие, менее очевидные примеры. Причина такого авторского решения абсолютно понятна: важен образ, метафора, а не количество заклепок на броне танка Т-34. Но как вы считаете, в каких случаях стоит пожертвовать правдоподобием ради выразительности, а в каких — ни в коем случае?
В конечном счете выразительность всегда проигрывает правдоподобию, если выразительность гротескна до самопародии. Кино более показательно в этом плане, поэтому возьмем «Матрицу». Сейчас это смотрится как клоунада в чистом виде, хотя влияние на современное развлекательное кино у фильма до сих пор значительное.
Главная проблема тут в том, что само понятие «правдоподобие» довольно размыто. С чем-то читатель готов мириться. Вот книга «Черная изба» Анны Лунёвой и Наталии Колмаковой. Книга про современность, девушки в ней пользуются смартфонами, смотрят сериалы, но их речь как будто написана ИИ, запрограммированном еще в шестидесятых и разбуженном только сейчас. Но с этим миришься, потому что, во-первых, понимаешь, что главное там не речь, а во-вторых, потому что если книга останется востребована еще лет десять, то читатель не запутается в устаревшем сленге, а проблемы взросления в сумасшедшей семье с безумной матерью останутся актуальными.
Но это все литература, которая пусть и пересекается с реальной жизнью, но может повлиять только на мировоззрение читателя в лучшем случае.
Есть вредные установки, которые лучше не транслировать.
К этим вещам относятся конкретные медицинские советы в художественной книжке. С таким я столкнулся один раз, это был типа тру-крайм, в этом романе девушка с ментальными проблемами бросает пить лекарства и излечивается от психического заболевания. Вот с такими высказываниями я бы постарался быть осторожнее.
В вашем романе «Когната» центральное место занимает раса «драконов» — хотя, конечно, на канонических драконов они похожи мало. Вообще образ дракона в сказочной и фантастической литературе встречается не реже, чем образ волшебника или инопланетного пришельца. Почему вы решили взяться именно за этот троп, который так и этак вертели сотни классиков и современников, от Толкина до Суэнвика, от Евгения Шварца до супругов Дяченко, не говоря уж про создателей фильмов и видеоигр? По-моему, получилось очень недурно, но выбор рискованный.
Когда я начал это придумывать, главным героем был Максим Сергеевич, проводник диковинных детей в некое пространство. И он боялся драконов, потому что после встречи с ними ни один проводник не возвращался, а оставались от проводника только обугленные рожки да ножки. И вот он ведет мальчика в потусторонний мир и в конце выясняет, что детская форма дракона — обычный ребенок. А потом как-то все трансформировалось, трансформировалось и дотрансформировалось до безобразия «Когнаты». Это не был выбор, просто так нафантазировалось.
Но риск я осознавал. Мне было даже неловко перед «Яндексом», когда они готовили всякие материалы перед выходом сериала. Я думал: «Эх, ребята, вы готовитесь тут, готовитесь, что-то придумываете, а люди перестанут читать сразу, как только узнают, что драконы у меня антропоморфные». Может быть, кстати, и бросили бы, если бы не Сергей Гилёв, который вытянул текст на себе, прочитал его так, что очень большому количеству слушателей понравилось.
Я, к сожалению, в стихах разбираюсь как свинья в апельсинах, но мои друзья и знакомые еще до триумфа «Петровых» говорили, что Сальников — крупная величина в поэзии, особенно в современной поэзии Урала, приходится верить им на слово. А скажите, какие из поэтических навыков особенно пригодились вам в прозе? Умение держать ритм, находить нетривиальные метафоры, что-то еще? Или эти литературные пространства для вас вообще никак не пересекаются?
У меня со стихами та же ерунда, что и у вас, Василий. Чем дальше, тем меньше в них понимаю и уже вроде бы дошел до предела непонимания. Да и с прозой. В семнадцать лет я больше понимал, что происходит с литературой, что нужно делать и что нужно срочно написать.
А из стихов, наверное, осталась привычка рифмовать, только не конкретные слова, а какие-то детали в тексте, чтобы они повторялись в разном виде по ходу романа. Чувство объема осталось: очень удобно, когда примерно знаешь, сколько страниц будет в рукописи, хотя написал только первые несколько предложений.
Ну и это постоянное общение с творческой частью собственного мозга, когда она выдает тебе готовую строчку, ты морщишься и как бы командуешь: «Переделывай!» — и там что-то в голове происходит на основании твоих наблюдений и настроения, и сама собой появляется новая строчка, реплика персонажа, какая-то деталь. Это общее у стихов с прозой.
Понятно, почему основные события в большинстве ваших романов происходят на Урале, да и рассказывали вы об этом не раз. Я хотел бы спросить о другом: о моде на «локальную идентичность» — как-никак вас принято называть одним из основоположников тренда. Можем ли мы сказать, глядя на рост популярности таких произведений, что все странное, необычное, фантастическое в восприятии авторов этих вот «локальных» текстов вытеснено из центра на периферию — в Казань, Саратов, Новосибирск, Красноярск, Владивосток, Барнаул, Нижний Тагил, Верхнюю Пышму?
Основоположниками тренда на локальное, где происходят странные штуки, стала «Битва экстрасенсов», а вслед за ними «Беременна в 16», и «Ждули», и прочие реалити и полуреалити. Странное происходит везде, что означает, что оно случается где угодно. Лично у меня мысль написать что-то такое про Урал, скорее всего, появилась после того, как я прочитал несколько повестей Бориса Путилова, где описывался Нижний Тагил. Было приятно понимать, что клуб, о котором он написал, — вот он, что можно хоть сейчас поехать и посмотреть. Что мост, который в тексте, он больше не деревянный, но он там же. Не думаю, что тренд на вынесение повествования в регионы такой уж новый. Сейчас пытаюсь вспомнить, где обитают и действуют герои тех же Стругацких, там мало где все события происходят в Москве и Ленинграде. Чаще всего вообще черт знает где.
Хочу рассказать, как у меня все устроено. Вот попадаю куда-то и хочется это как-нибудь описать и поместить героев туда. Про поселок, где рос, надеюсь, руки еще дойдут, но осенью прошлого года оказался в Чердыни. Спасибо пермским библиотекарям. Днем это был красивый городок, заполненный церквями и старинными зданиями. Ночью ничего не изменилось за исключением того, что там печное отопление и везде пахло дымом, так что с непривычки казалось, будто где-то пожар. По пути от места библиотечной вечеринки до гостиницы, как бы выдернутой откуда-нибудь из Москвы и вставленной напротив «Магнита», горело всего несколько фонарей в кромешной темноте. Я поймал себя на том, что совсем забыл, что бывает так темно. И возникло желание написать про этот городок, что я и сделал, не упоминая Чердынь напрямую, но вообще можно догадаться. Не думаю, что у других писателей происходит как-то иначе.
на наш телеграм-канал